Чистым морозным воздухом ударило в грудь, вспомнилось разом все то доброе, что случалось в последнее время: и слова архиепископа тогда, в Холмогорах, и участие Сильвестра Петровича, и обещание его не забыть беды разжалованного поручика, и капрал Костюков, который сам побежал с Рябовым к Иевлеву... Слезы вдруг высеклись из глаз от радости, что жив, что дышит, что видит, как гаснут в небе ночные звезды, как занимается утро.
Ничто, - тихо молвил бывший поручик, - ничто, еще поживем, еще достанется нам и хорошего.
Все еще будет, все... Пошел по снегу, откинув голову назад, глядя в небо: оно уже высветилось, звезды мигали робко, словно бы таяли.
Призывно, громко, настойчиво заржала на конюшне кобылка Ласка.
Крыков вошел в теплый денник, на ладони протянул Ласке кусок круто посоленного хлеба.
Ласка взяла мягкими губами, уши ее запрядали.
Афанасий Петрович похлопал ее по шее, поборолся немножко с таможенным конюхом, повалил его на солому, спросил: - Смерти? - Живота! - попросил жалобным голосом седобородый, крепкий, как медведь, дед Кузьма.
