Более ничем не кормили.
Хлеб был мокрый, сырой, с корьем и щепками.
На рождество дали саламату - толокно с вонючим нерпичьим жиром.
От саламаты многих работных людей раздуло, дед Федор в тот же вечер помер.
Помер тихий медник с Пробойной улицы, похоронили тяглеца Еремея.
В ночной темноте, под свист метели, когда от злого мороза трещали углы в избе трудников, старики, согнанные из дальних деревень, негромко пели: Внуши де мати плач горький И жалостный глас тонкий, Виждь плачевный образ мой, Прими, мати, скоро во гроб твой, Не могу аз больше плакати, Хотят врази меня заклати, Отверзи гроб мой, мати, Прими к себе свое чадушко... Заводили тоскливые божественные старины: сон богородицы, страдание Христово.
Более всего нравилось слушать мучения Иосифа Прекрасного, "егда продаша братие его во Египет...". Митенька совсем отощал, в его завалившиеся черные глаза страшно и грустно было смотреть.
Семисадов отпаивал хроменького наваром хвои, Рябов отдавал ему почти все, что приносила Таисья.
