Сидел, привалившись к стене, постукивал по лавке грязной ладонью, пел никем еще не слышанную песню, не похожую на то, что певали другие трудари.
Песня была тягучая.
Молчан пел ее с угрозой в голосе, медленно оглядывая лица, едва освещенные светом лучины, коптящей в поставце: На судне была беседушка построена, Ну, построена беседа кипарисовая... В беседе стоят столики дубовые, На них скатерти разостланы шелковые... Рябов сидел неподалеку от Молчана, смотрел, как сошлись у него брови над переносьем, как блеснули белки полузакрытых глаз, как притопнул он лаптем: За столами-то сидели да двенадцать молодцов, Да двенадцать молодцов-то, все донских казаков, И вновь с угрозой - тихой и гневной: Как один-то был молодчик, он почище всех, По суденцу молодчик все похаживает, В звончатые он во гусельки поигрывает, Вспоминает батюшку - славный тихий Дон... Песня старикам не понравилась, что мало божественная.
Молчан посмеивался, показывая ровные белые зубы, улыбка у него была недобрая, жестокая.
Рябов задумчиво сказал: - Нет, песня ничего! Неспроста поется... Молчан быстро на него взглянул, вновь потупился.
Старики завели свое - про сердитого бога.
Когда кончили и стали хвалиться каждый своей песней, Семисадов плюнул и велел Молчану показать, чего-де он еще может, да сполна.
Молчан не отвечал, улыбался.
А что это, дяденька, за человек такой - в твоей песне на гуслях играл? - спросил из дальнего угла Митенька.
