Ты вникай, коровища! От шведа нам велено здесь скудостью нашей борониться, крепость строить.
Я ему, ироду, взмолился, а он и слушать не восхотел, зверюгой Ромодановским, Преображенским приказом, пыткою грозится.
Ахти нам, жена, пропали теперь, достигла и до нас длань его, проклятущего... Авдотья затрепыхалась, раскрыла рот до ушей: - Сам приехал? Государь? - О, господи! - в тоске воскликнул воевода.
Тумба, горе мое, у других жена, у меня пень лесной... Тебя не жалко, подыхай, - детишечек, голубочков, кровиночек своих, жалею: в бедности, лихой смертью скончают животы своея.
Да не вой, крысиха постылая, нишкни, услышит бес, антихрист... Под мерный шорох тараканов, утирая полотенцем пот, тупо глядя в стену, воевода жаловался: - Еллинский богоотступник, богомерзкие науки велит всем долбить, - где оно слыхано? Еретические книги всем приказано знать, в пекло, в ад сам добрых пихает! Сказывают люди: на Москве кой ни день - машкерад, демонские рыла поверх своего скобленого насаживают, бесовские пляски пляшут, гады, и звери, и птицы... - Ой, не пойму, не пойму, никак не пойму! - жаловалась княгиня.
Чего ты сказываешь - не пойму... - Не тебе, тараканам сказываю, более некому... И опять бубнил: - Хульник, богопротивник, вавилонский содом делает, именитые рода бесчестит; как почал головы рубить, остановиться, дьявол, не дает, размахался, пес пучеглазый, все и дрожим дрожмя... Поднялся, кинул полотенце, приказал: - Казну прятать будем, вставай, сало ногатое! В спадающих с жирного брюха подштанниках, сшитых из дорогой цветастой кизильбашской камки, в скуфье на плешивой голове, потный, злой, князь-воевода пыхтя стащил с места окованный медью тяжелый сундук, дернул за железное кольцо, полез в подполье, где хранилась казна... Над открытым люком принимала мешки и коробы княгиня Авдотья.
