Долго, до утра, мешая друг другу, сбиваясь, начиная с начала, считали, что накопилось за долгие годы воеводства в Черном Яре, Камышине, Коломне, Новгороде, Саратове, Муроме, Азове, что бралось поборами, въезжими, праздничными, что вымогалось с народа за убитое тело, за игру в зернь, за курение вина, что бралось с помощью ярыжек-доносчиков, что носили насмерть запуганные добровольные датчики - подарки, посулы, на свечи в храм божий, на сироток христианских, что "рвалось" с подлого люда всеми кривдами, коими воеводствовал боярин-князь Прозоровский.
Считали угорские тяжелые темные червонцы, считали веселые голландские, флорентийские, польские дукаты, аглицкие шифснобли-корабельники с изображением корабля, меча и щита, пересчитывали огромные светлые португальские монеты "крестовики" с крестом, рейхсталеры, что прозывались ефимками, рупии, гульдены, стерлинги.
Все было в казне у Прозоровского, всего набирал воевода за долгие дни своего "кормления". Уже солнце выкатилось, морозное и красное, когда с воеводского двора сытые добрые кони вынесли боярский возок с казной, запечатанной в немецкой работы хитром сундуке.
На сундуке сидел воеводский сын - недоросль Бориска, жевал пирог с вязигой, сжимал под шубой нож, чтобы ударить любого вора, который сунется к боярскому добру.
Казну велено было везти в Николо-Корельский монастырь - на сохранение игумну.
Бориска вез игумну еще и письмецо, писанное под диктовку князя - полууставом.
