Ужас, который испытал он в Азове в дни открытия тамошнего заговора, вновь с прежней силой охватил все его существо.
Дико и подозрительно оглядываясь по сторонам, он засопел, кликнул дворецкого, шепотом велел ему делать по всему дому дубовые засовы, ставить немецкие хитрые замки, под окнами и у крыльца с постоянством держать верных караульщиков.
Дворецкий - старик Егорыч, взятый еще с Азова, - тоже испугался, спросил, дыша на боярина чесноком: - Ужели с изнова почалось? - Будто бы починается.
Извести собрались? - Собрались, Егорыч... - Я и сам так рассудил: Андрюшку смертью убили, быть беде... Боярин для всякого опасения соврал дворецкому: - Ты об том молчи, только я верно говорю: смертью будут убивать не токмо мое семя, но и холопей всех до единого.
Ты - бережись.
Береженого и бог бережет.
Гляди в хоромах, всякого человека примечай, слушай речи по дому, на всей на усадьбе... Егорыч потряс редкой бороденкой, сказал жестко: - Будь в надежде, князь-боярин, на Азове не выдали, здесь обезопасим.
Ты нам отец-батюшка, мы - твои дети... И ушел легонькой своей, неслышной, шныряющей походкой.
