Теперь не было на ней ни сережек, ни перстеньков, которым так радовалась она в былые годы, но и вдовьего, горького, сиротского не заметил Сильвестр Петрович во всем ее облике.
Если б не знать о смерти кормщика, - пожалуй, по виду Таисьи ни о чем не догадаться бы: глубоко бывает такое горе, не распознать его сразу, не разглядеть равнодушному взгляду.
Но Иевлев был не чужим покойному Рябову и сразу увидел, что Таисья нынче совсем иная, чем в те далекие дни, когда Сильвестр Петрович, отбывая с другими стольниками в заморские края, крестил у Ивана Савватеевича того Ванятку, который в сапожках и вышитой рубашечке стоял сейчас возле матери и спокойно, лукавым, отцовским взглядом смотрел на незнакомого офицера со шпагою.
Он и есть крестник мой? - спросил Сильвестр Петрович.
Он! - ответила Таисья, и выражение особой материнской гордости озарило ее лицо.
Ну, здравствуй! - сказал Иевлев мальчику.
Здравствуй на все четыре ветра, коли не шутишь, - голосом, исполненным достоинства, и без поклона ответило дитя Иевлеву, и страшно стало, - так вспомнился сам Рябов в тот час, когда не хотел он поклониться Апраксину на взгорье у Двины и когда не поклонился самому Петру Алексеевичу.
