Давеча неподалеку убийство сделалось, он, воевода, согнал в узилище почитай что полета народу, не выпускает - покуда не откупятся, иначе сулит бить батоги нещадно.
Без посула к нему за делом и не ходи.
Пошлины рвет с народа на себя, ныне пролубные поднял до гривны с едока.
Вода-то в Двине божья? Как же оно выходит? С проруби кому водицы взять - плати, да кому - воеводе... - Ты к чему об сем говоришь? - поднимая тяжелый взгляд, спросил Сильвестр Петрович.
А к тому, - громко и со злобою в голосе сказал Кочнев, - к тому, господин капитан-командор, что воевода боярин Прозоровский многие беды нам сотворит, и дабы сего не случилось, надобно на первой поганой осине, поганою бы веревкою вздернуть вора да обидчика, казнокрада да лихоимца, судью неправедного, татя дневного, боярина воеводу Алексея Петровича... Сильвестр Петрович не выдержал, поднялся из-за стола, с грохотом свалив шандал, крикнул: - Молчать! Одурели все! Ваше ли дело воеводу судить? Горящее сало потекло по бумагам на столе.
Егорша с испуганным лицом накрыл их кафтаном, поставил шандал на место.
Воевода царским указом послан, его царю судить, а не вам! Вешать! Многого захотели! Для суда над воеводою я вас к себе звал? Гости молчали, переглядываясь, Кочнев попрежнему смотрел безбоязненно.
