В сенях Семисадов вздохнул: - Эх, Сильвестр Петрович, Сильвестр Петрович, хорош ты человек, а все ж смотрю я на тебя и думаю: сказал бы словечко, да волк недалечко! Ну, не серчай! Здесь же корабельный мастер Иван Кононович тихонько попросил: - Простите, господин капитан-командор, Тимоху моего, Кочнева.
Молодо-зелено, ума не нажито... - Да ты о чем, Иван Кононович? - Впоперек он молвил про нашего про князюшку-воеводу, по недомыслию, млад еще... - Кто млад? Кочнев? - Разумом млад, Сильвестр Петрович, уж вы простите, не сказывайте, куда там велено, уж вы простите, отслужим... У Иевлева потемнело в глазах, пересох рот.
Да ты что, Иван Кононович, как обо мне думаешь? - Немало нынче народишка, спроста эдак, по малоумию брякнут, - не глядя на Иевлева, быстро, чужим голосом говорил мастер, - брякнут где ни на есть, а после и отдуваются.
Давеча шли мы сюда, а навстречу рейтары человечка волокут.
Что такое? Слово, говорят, молвил.
Уж вы сделайте божескую милость, простите.
И мастер-то какой, первой руки... Говорил, а в глазах стояла неприязнь.
В горнице, пыхтя, пил квас стрелецкий голова, посмеиваясь говорил: - Ну и народ, ай народ! Наплачешься с ним, Сильвестр Петрович! Иевлев молча сел на лавку, низко опустил голову, закрыл глаза, будто от света свечей.
