Крыков молчал.
Пытать его будут! - сказал Ватажников.
На дыбе.
Огнем жечь... - Ужо попытают! - ответил Молчан.
А за что? Кузнец, молчавший до сих пор, вдруг исступленно завопил: - За что? Никоциант проклятый, сатанинское зелье, соблазн дьявольский - курите? Чай ноне пить стали, - что он есть? Напиток анафемский, вот что он есть! Тьфу, тьфу, мерзостные, проклятые, царя в Стекольном подменили, нам басурмана привезли, бороды режет, кончает веру истинную, злодей... Крыков положил руку на плечо Кузнецу, сказал с силой: - Уймись, кликуша! Кузнец вырвался, оскалился на Афанасия Петровича, маленькие глаза его горели бешенством: - Ты? Ты кто таков есть? Сам бритомордый, вон трубка твоя никоциантская, сатана, не трожь меня лапой своей... Лютое гонение претерплю, да не с вами, с табашниками, с еретиками, с детьми антихристовыми... Молчан сгреб Кузнеца за ворот старого прохудившегося кафтана, тряхнул, велел замолчать.
Ватажников сказал: - Вот и делай с ним дело.
Давеча сказывали: по скитам всюду постятся до того, что и на ногах стоять не могут, приобщаются старинными дарами и, простившись с миром, ожидают в трепете трубы архангела.
Есть которые нынче до смерти запостились, голодной смертью померли... Кузнец вновь вырвался из рук Молчана, зашептал, тараща глаза: - Быть кончине мира в полночь с субботы на воскресенье, пред масленицей: земля потрясется, распадутся в песок каменья, померкнут солнце с луною, дождем звезды посыпятся на землю, протекут реки огненные и пожрут всю тварь земнородную.
В огне явится антихрист: плоть его смрадна, пламенем пышет пасть, из ноздрей, из ушей тож огни пылают... - Водою его, что ли, холодной спрыснуть? - с тоской в голосе сказал Крыков.
