Выпрастывая ноги из волчьей шкуры, Апраксин весело смеялся, спрашивал громко, на весь двор: - Да ты что, Сильвестр, богоданную жену не признаешь? Ты куда от нее побег? Веди скорее в дом, намучилась она дорогою, намерзлась, вся иззябла... Иевлев, не стыдясь шумевших с упряжками конюхов, ямщиков, егерей, обнял жену, поцеловал ее в холодные щеки, в глаз, в висок.
Она отстранялась, смотрела в его лицо, шептала: - Словно и не ты! Похудел как! Сильвестр, лапушка моя... В парадных покоях воеводского дома пахло нежилым, дымили печи, с громким лаем, стуча когтями по голым доскам пола, носились длинномордые охотничьи псы.
В верхних горницах было потеплее, полы здесь Иевлев сплошь заложил пушистыми шкурами белых медведей и оленей, на стенах висели ковры, по коврам - охотничьи рога, рогатины, ножи, мушкеты Федора Матвеевича.
На столе посредине иевлевской горницы тускло отсвечивал полированный медный глобус, валялись трубки - глиняные и вересковые, кисеты с табаком, горкой лежали готовальня, корабельные чертежи, книги в телячьих и сафьяновых переплетах... - Как на Москве, у дядюшки! - сказала Маша.
Что как у дядюшки? - не понял Сильвестр Петрович.
Книги, листы, списки... Он кивнул, все еще не веря тому, что Маша с ним, здесь, в Архангельске.
Маша вздохнула, попросила беспомощно: - Потяни за рукав, не снять мне самой шубу-то.
