На верфи Сильвестр Петрович нарядил следствие.
Швибер сразу же назвал своих помощников: попа-расстригу Голохвостова и ярыгу по кличке "Зубило". Голохвостов ни в чем не винился, сидел опухший от пьянства, наглый, посмеивался, показывая черные корешки зубов; ярыга Зубило возрыдал, стал искать руку Иевлева для лобзания.
Иевлев приказал вести себя на поварню.
Во дворе били барабаны, будили трудников.
Холодный морозный ветер дул с моря.
Смутно белели засыпанные снегом закрытые эллинги.
Хлопали двери изб, в темноте отовсюду слышались надсадный кашель, ругань, топот сапог, крики десятских, старшин, артельных - народ шел на работы.
Подручные кузнецов вздували горны, багровое пламя освещало худые землистые бородатые лица, вперебор со звоном били молоты, повизгивали пилы.
Закипала смола в котлах... Сильвестр Петрович вошел в поварню, две стряпухи испуганно поклонились; он взял у одной из них черпак, налил себе в мису, отведал, спросил бешеным голосом: - Для людей сварено? Стряпухи завыли, надзиратель Швибер осторожно отведал варево, сказал, пожав плечами: - Сия похлебка не так уж дурна! У Сильвестра Петровича словно бы даже просветлело лицо: - Не слишком дурна? Что ж... И велел налить всем трем ворам по цельной миске, чтобы наелись всласть.
Воры хлебали, он стоял над ними, спрашивал: - Хороша похлебка? Со Швибера лил пот, он глотал, давясь, захлебываясь; но Иевлев был так страшен, рука его с такой силой сжимала татарскую плеть, глаза так щурились, что надзиратель все хлебал и хлебал и никак не мог остановиться.
